В «застойные» времена в кругах советской интеллигенции сформировалась особая система представлений, отражающая отношение человека к окружающей его действительности. О социальном лице человека судили по манере поведения, владению особым жаргоном в разговоре об исторических и культурных событиях (предполагающим близкое знакомство с литературным языком, противостоящим языку официальному), по принадлежности к «творческим» профессиям кочегара или сторожа.
Близко к этой системе представлений примыкал другой гносеологический ряд – неразрешенная самиздатовская книга, которую дали почитать на одну ночь, фильм, показанный в далеком Доме культуре без рекламы, или, например, выставка картин, организованная в коммунальной квартире.
К сложному факту массовой культуры, маркировавшему духовные конфликты тех лет, можно, пожалуй, отнести и рок-музыку. Увлечение рок-музыкой отражало приобщение к мировому музыкальному процессу, свободное право каждого остановить в застойном времени мгновение яркого бытия и порадоваться.
В Ленинграде, с его европейской ориентацией, старыми музыкальными традициями и «тусовками» в «Сайгоне» (кафе на углу Невского и Владимирского проспектов) рок-музыка всех направлений и стилей, западная и отечественная, быстро приобрела многочисленных поклонников. В Ленинграде, пожалуй, раньше чем в других городах страны, образовалось большое число музыкальных групп, проходили полулегальные рок-концерты и выездные «сэйшны», здесь же в начале 80-х был основан местный рок-клуб.
Одним из тех, кто его организовал, был «широко известный в узких кругах» Саша Царовцев. Он же стоял у истоков известной сейчас фолк-группы «Яблоко» и ансамбля «Пилигрим». Нельзя сказать, чтобы Царовцев был «типичным» представителем ленинградской или, шире, советской рок-культуры. В отличие от многих других, самодеятельных, участников этого музыкального направления, он – профессиональный музыкант, получивший образование как скрипач, хоровой дирижер и вокалист. Он выработал собственную манеру исполнения как певец и свой музыкальный язык как композитор и автор обработок народных песен.
Кроме того, он был в те годы единственным в Союзе профессиональным исполнителем песен на иврите. Царовцев, как рассказывают, пел на частных квартирах песни с текстами из Торы, псалмов, Сидура. Кроме того, разъезжал с ними по стране, а в то время, как известно, подобные мероприятия не приветствовались. Он уехал из СССР «на рассвете перестройки» – весной 1987 года. Перед самым отъездом, уже лишенный советского гражданства, Царовцев стал победителем Первого Всесоюзного фестиваля блюзовой музыки в Риге.
Несмотря на свою «неофициальную» и, следовательно, не освещенную в прессе музыкальную карьеру, его заметили известные специалисты в стране и за рубежом. Так, в манчестерской газете «Гардиан» журналист и критик Мартин Уокер назвал его «еврейским Рэем Чарльзом», о творчестве Царовцева высоко отзывались – выдающийся композитор-симфонист Кшиштов Пендерецкий, профессор ленинградской консерватории Натан Перельман, известный автор-исполнитель хасидских песен «поющий рабби» Шломо Карлебах.
В Нью-Йорк Царовцев приехал уже сложившимся артистом, что, однако, никак не гарантировало успех на американской сцене – это не проще, чем, скажем, стать миллионером, имея в кармане лишь доллар.
Сейчас, как известно, Штаты проявляют повышенный и активный интерес к советской культуре. Получили возможность приезжать, выступать, «зарабатывать аплодисменты» уже многие подпольные музыканты тех лет, с некоторыми из них Саша Царовцев выступал в рок-клубе в Ленинграде – Гребенщиков, Курехин и др. Теперь, с появлением на американском эстрадном рынке советских звезд рок-музыки, жадное желание шоу-бизнеса присваивать своему товару новые музыкальные этикетки и навешивать необычные словесные ярлыки может быть удовлетворено – в руках американской рок-индустрии свежие музыкальные плоды советской «перестройки».
Зато для эмигрировавших еще раньше из Союза эстрадных исполнителей остаются, разве что, бруклинские рестораны – хотя и это не так уж плохо. На этом фоне усилия Александра Царовцева, его профессиональные поиски, стремление найти свою аудиторию, записывать и выступать, заслуживают уважительного внимания. За три года в Штатах он уже выступал в Нью-Йорке и городах Нью-Джерси, Детройте и Балтиморе, Кливленде и Стокбридже. Песни в его исполнении передавали по телевидению (NBC) и радио (WMNB). Недавно он записал сольный альбом, в заглавии которого использовал название своей старой композиции «Я иду по листопаду». На кассете записаны песни на русском, английском и иврите. В создании альбома большое участие принял музыкант из Москвы Игорь Кисиль, выступивший в качестве звукорежиcсера, аранжировщика и продюсера записи.
В альбом вошли песни очень разные (правда, их сближает мужественный тон и философский характер содержания) – от произведений Б. Окуджавы и А. Розенбаума до американских блюзов. Царовцев исполняет и свои песни – например, уже упоминавшуюся и ставшую в начале 80-х шлягером «Я иду по листопаду».
В последнее время репертуар Саши Царовцева значительно расширился за счет русских романсов и эстрадных песен, сохранив при этом прежний костяк – еврейские песни разных жанров – от религиозных до застольных.
30 декабря в Бронкс-хаусе, где состоялось заседание Клуба пушкинистов, посвященное итогам поэтического конкурса, прошел концерт, в котором принял участие и Царовцев. Он исполнил песни лирические и веселые, старые и новые, и его выступление было чрезвычайно тепло встречено слушателями.
Признание и известность, необходимые любому артисту, трудно завоевать в чужой стране, не имея собственного «промоутера» и необходимой рекламы – пусть даже опираясь на родной культурный контекст, в условиях которого ты прожил часть жизни и состоялся как исполнитель. Что ж, тем значительней будут творческие победы, к которым стремится Саша Царовцев.
Неспешный перезвон гитарных аккордов. Лёгкая, элегичная, задумчивая мелодия. Её глубина, летучесть и прозрачность гармонических сочетаний – всё это наводит на мысль о русской классике, невольно думаешь: «Вот так могла бы звучать современная песня на стихи Пушкина…»
И вдруг, как по наитию, в стереопространстве появляется приглушённый до драматического шёпота хорошо поставленный баритон Саши Царовцева: «Не дай мне Бог сойти с ума…»
Ничего себе! И вправду Пушкин! Причём, несмотря на рок-аранжировку, классический текст совершенно не звучит «притянутым за уши» или, как говорят, outlandish. И при этом – как ювелирно, тщательно выписана вся музыкальная картинка, как рельефно, почти обязательно ощущается каждый звук: глубокий, мягко рокочущий бас; трепещущий, как листья на ветру, звук электрооргана Hammond (на клавиши жмёт лично мистер Кисиль); взмывающее в подоблачные выси соло электрогитары… Музыкальная ткань постепенно уплотняется, в неё вплетаются новые тембры и голоса, поток звука превращается в лавину, медленно и мощно катящуюся на нас из воображаемого пространства между двумя чёрными кубами колонок, завораживающую, гипнотизирующую…
По нашему мнению, эта вещь («Не дай мне Бог сойти с ума»), вошедшая в только что завершённый альбом Царовцева «Свободный полёт» (продюсер, разумеется, Игорь Кисиль) – самый удачный на сегодняшний день образец рок-н-ролльного воплощения классического стихотворного текста на русском языке. Даже люди, не знающие русского, неизменно приходят в какое-то особое состояние от мощи и гармонической целостности песни, а американские музыканты, принимавшие участие в записи, моментально дали ей уважительное прозвище Red Floyd…
Саша Царовцев более одиннадцати лет не был в Питере. Только в июне 1998 года ему вновь довелось увидеть родной город. Да, он эмигрировал. Произошло это в 1987 году, и с тех пор Саша проживает в Нью-Йорке. Разумеется, теперь в России сложно кого-нибудь удивить эмиграцией, да и в дальнейшем, похоже, количество уезжающих вряд ли уменьшится…
Впрочем, незачем нам сейчас углубляться в эмиграционные расклады. Повернёмся лучше в сторону музыки! Ведь Саша Царовцев – музыкант. В былые времена он был одним из основателей группы «Яблоко», помнят его и ветераны питерского рок-клуба, поскольку в середине восьмидесятых Саша руководил группой «Пилигрим», принимавшей участие в первых питерских рок-фестивалях.
Давно, давно, чёрт возьми, все это было!
И поэтому я удивился, когда в июне прошедшего года мне позвонил Саша… Но не из Нью-Йорка, а отсюда, из Питера! По мере возможности он включился в музыкальную жизнь Санкт-Петербурга: посещал клубы, ходил на концерты и, разумеется, сам выступал. Пожалуй, не очень много, однако нельзя не отметить, что Саша отлично исполнил несколько номеров в рамках ночной музыкальной программы фестиваля «Солнцеворот».
Ну а потом Царовцев вернулся в США. Однако в ноябре 1998-го он вновь появился в Питере! И вновь позвонил мне. Поэтому сейчас я имею возможность предложить читателям «Петербургского Телевика» две беседы с Сашей Царовцевым, одну – летнюю, а другую – декабрьскую.
Саша: Да, я уехал в 1987-ом. Сначала полгода провел в Западной Европе, а когда все документы были оформлены, сразу улетел в Нью-Йорк. С тех пор там и живу. И сразу продолжил занятия музыкой. Впрочем, я их никогда не прекращал, даже когда ждал оформления бумаг, выступал в Вене и в Риме. Ну а потом стал работать, выступать и записываться в Нью-Йорке. Так что в этом плане ни со временем, ни с местом ничего не менялось. Жить на музыкальные заработки в Нью-Йорке довольно сложно, но других способов добывания денег я не знаю. Я понял, что мне совершенно не интересно заниматься чем-то другим, ведь тогда потеряла бы смысл вся идея эмиграции. В Советском Союзе у меня не было свободы творчества. В Америке я, наконец, получил эту свободу! Так зачем же тогда мне нужно было уезжать, если, обретя свободу, я перестал бы заниматься творчеством? Ведь я бежал, чтобы сохранить верность самому себе. Когда я всё это понял, то успокоился и в дальнейшем спокойно переносил трудности материально-финансового характера.
А.Г.:Расскажи, пожалуйста, пожалуйста, в чём конкретно заключается твоя музыкальная деятельность в США и про твою американскую аудиторию…
Саша: Я выступаю и в Нью-Йорке, и в других американских городах. И ещё записываю музыку. Пою в тамошних клубах, причём не только в русских. Но клубная работа у меня порой бывает не слишком стабильной, в ней иногда случаются и перерывы.
Что же касается аудитории… Кто угодно входит в мою американскую аудиторию. Причём, это не только эмигранты. Подавляющее большинство российских музыкантов работает в Бруклине для эмигрантов из России, а я делаю это в Манхэттене, где собирается самая разная публика – «свои», американцы, европейцы и туристы, приезжающие в Нью-Йорк со всего света. Работаю я и один, и с группой, и в дуэте, и в трио. Что же касается репертуара, то записываю, в основном, акустическую рок-музыку, концертировать же в этом жанре без постоянного состава сложно. Однако стабильный состав в силу различных причин не собрал, поэтому со своими песнями я выступаю не часто. Русскоязычная рок-музыка в США – это некоммерческое искусство, очень сложно зарабатывать ею деньги. Приходится специализироваться в других жанрах.
А.Г.: В каких именно?
Саша: Фолк, в широком смысле этого слова. Я продолжаю заниматься еврейской песней, а вот раньше, в России, мне не давали этого делать – вот, кстати, одна из причин, побудивших меня уехать. Песни – на древнееврейском языке, в основном, в хасидской традиции – я этим очень давно стал заниматься всерьез. Но в США еврейская культура вовсе не цветёт пышным цветом, она, как правило, локализована в рамках очень небольших закрытых и самодостаточных ортодоксальных общин. Именно поэтому моя карьера еврейского артиста не могла даже всерьёз начаться, хотя песни эти давно стали частью моего репертуара. По-прежнему, разумеется, продолжаю петь и по-английски. Зато у меня в США расширился русскоязычный репертуар. Первоначально я даже этого не предполагал. Если прежде, в России, я занимался только русским фольклором, то в США мне довелось открыть для себя доселе неизвестный мне мир русской городской песни, романса, ведь эта культура прежде была для меня закрытой книгой. Поэтому последние несколько лет я кроме рок-музыки и достоверного фольклора стал заниматься и русским романсом.
А.Г.: Получал ли ты какую-нибудь информацию о том, что происходит с русской рок-музыкой?
Саша: Конечно, я интересовался. Но раньше в Америку информация эта поступала небольшими порциями, поэтому нельзя сказать, что я был в курсе всех дел. Основной источник информации – это записи, которые иногда привозят из России плюс появившиеся в последние годы русское радио и телевидение, которые на 99 процентов ориентированы на попсу, на такой массовый или, как у нас говорят, брайтоновский вкус. Так что достигавшая нас информация и раньше, да и теперь состоит, в основном, из эстрадно-развлекательной музыки, и довольно сложно, живя в Нью-Йорке, быть в курсе того, что происходит в России вне попсы…
А.Г.: Создаётся ощущение, что произошла своеобразная переоценка ценностей.
Саша: Это в самом деле так. Я стал всё больше и больше ценить то, что здесь оставил, то, частью чего я прежде органично был, хотя раньше я, пожалуй, об этом и не задумывался. А стремление стать стопроцентным американцем начало со временем ослабевать. Я стал понимать, что это всё же не тот народ, который я чувствую как родной, и что у меня нет желания врастать в него. Более того, даже большая часть эмиграции оказалась для меня психологически чужеродной, ведь она «брайтоновская», эту среду составляют выходцы с Украины, из провинциальной южной России – то есть люди с совершенно другой культурой, отличной от питерской и московской… И вот когда я остался как бы сам по себе, то стал всё больше возвращаться к своим русскоязычным корням. В том числе, и к своим песням. Что же касается России, то мне кажется, что теперь здесь и в атмосфере, и в психологии, и в отношениях между людьми стало гораздо больше хорошего. Да и в той же рок-музыке прогресс налицо, хотя есть ещё разница по сравнению с тем уровнем, к которому я привык за долгие годы жизни в Нью-Йорке.
А потом Саша Царовцев вернулся в США. Он оставил в Питере свои демо-записи и альбом «Я иду по листопаду» – очень приятный сборник, в котором он поёт свои песни, а также песни великого Булата Окуджавы, Александра Розенбаума, плюс американские и хасидские песни. Время от времени я с удовольствием слушал этот альбом, совершенно не предполагая, что скоро снова увижу Сашу на питерской земле.
А.Г.: Почему ты приехал сейчас опять, спустя несколько месяцев после июня?
Саша: Я приехал с целью продолжить контакты, которые как раз начались у меня в июне. И более целенаправленно, не торопясь, заняться выпуском моих альбомов.
А.Г.: Как долго на этот раз ты собираешься пробыть в России?
Саша: Если все сложится благополучно, то я пробуду здесь до сентября.
А.Г.: К сожалению, сейчас гораздо сложнее, чем прежде, чем тем же минувшим летом, выпустить альбом.
Саша: Посмотрим, как это практически сложится. Быть может, мне удастся выпустить альбом не в Питере, а в Москве. Конечно, обстановка теперь в целом посложнее, чем в июне. Зато я в ноябре завершил работу над записью своего авторского альбома, причём в этой записи участвовало много разных музыкантов – и американцев, и русских. К тому же, мне очень хочется еще повыступать в Питере и с рок-музыкой, и с фолком. И пообщаться с друзьями, и побывать на выступлениях других музыкантов, и в театр сходить… Много чего хочется успеть сделать!
А.Г.: Это прекрасно, да вот только времена сейчас в наших краях не самые лучшие…
Саша: Это правда. К сожалению, не от нас всё зависит. Но я очень старался снова приехать, мне очень непросто было опять выбраться из Нью-Йорка и так организовать свои дела, чтобы приехать на несколько месяцев подряд. Да, времена изменились к худшему. Однако я не стал давать отбой, мне ведь очень хотелось вновь приехать сюда, и я рад, что снова нахожусь в Питере.
А.Г.: Недавно в нашем журнале я организовал так называемый «Новогодний джэм-сэшн», он проходил с помощью различных питерских музыкантов, которые рассказывали про самые яркие собственные новогодние впечатления прошлых лет. Хотелось бы и от тебя услышать что-нибудь в этом роде.
Саша: Все последние годы я встречал Новый год в Нью-Йорке. И у американцев, да и у эмигрантов этот праздник гораздо менее интимный, более легкий и уличный. У американцев семейный праздник – это Рождество. Ну, а Новый год – это менее значительный праздник, люди могут выйти на улицу, на Тайм-сквэар, где происходит знаменитое падение яблока в последние секунды старого года…
А.Г.: Что значит падение яблока?
Саша: Это такая электронная картинка, причём так всё рассчитано, что падение яблока занимает последние десять секунд старого года. Вся страна включает телевизоры, отсчитывает последние секунды и чокается шампанским. Ну а я всегда старался на Новый год работать, это популярная ночь и в русских кругах, так что устраиваются какие-то шоу, концерты, и артисты имеют возможность заработать. Что меня вполне устраивает, поскольку для меня каждый Новый год становится всё грустнее и грустнее, и кажется, что время летит слишком быстро… И чтобы об этом не задумываться, лучше уж в это время быть занятым работой! Да и многие эмигранты встречают Новый год в русских клубах-ресторанах, а не семейно, поэтому у артистов и бывает много работы, ведь их приглашают в места, где собираются эмигранты и где требуется русская музыка!
Большую часть 1999-го года Саша проведёт в Питере. Надеюсь, что ему повезёт, и что сможет он выпустить свой авторский альбом, а также опубликовать сборник своих стихов. И постарается побольше выступать! Ежели вы узнаете, что где-либо состоится концерт Саши Царовцева, то сходите на его выступление. Честное слово, вы об этом не пожалеете!
Всяк кулик свое болото хвалит. Мы своё – всё реже и реже. А на фоне всеобщего кризиса даже самые стойкие из нас нет-нет да и подумывают о том, куда… и как… И что такое русский дух или русская душа – нам, живущим, здесь, в общем-то, невдомёк. В своем глазу мы видим не соринку, а бревно, а вот чужое, ино-, на наш взгляд лучше. Цивилизованнее, по крайней мере. Здесь нужен взгляд со стороны. Чтобы понять, в конце концов, кто мы такие и почему нас независимо от национальности, цвета кожи и пола во всех странах величают одним словом – «русские».
Александр ЦАРОВЦЕВ, гражданин Америки, уехал из СССР 12 лет назад, музыкант:
Здесь до эмиграции занимался тем же, чем и потом в Америке – музыкой. Для отъезда, как я считаю, у меня были веские причины. Во-первых, мне в Советском Союзе, можно сказать, не жилось – я постоянно чувствовал унижение от ощущения полной зависимости, бесправия, беззакония, произвола тоталитарной системы.
Вторая причина отъезда – я был по-юношески трогательно влюблён в тот образ Америки, который был распространён среди наших музыкантов, не у меня одного. Я всерьёз занимался американской песней – фолком, блюзом. Неплохо владел английским и, как мне казалось, много знал об Америке. Поэтому когда в 1987 году меня, наконец, выпустили – это казалось счастьем. Тогда всё было очень просто: я спасался. Мне представлялось, что Америка – страна, для которой я создан и которая создана для меня. То, что я родился здесь – это ошибка природы, я её исправлю, и всё будет замечательно. Там всё хорошо, здесь всё плохо. Но постепенно я всё больше узнавал об Америке, и юношеская влюбленность проходила. А в последние годы разочарование достигло такой степени, что сейчас меня уже мало, что держит в той стране.
Американскую музыку я до сих пор люблю, но не с музыкой живёшь, а с людьми. А люди оказались с совершенно другими ценностями, понятиями, устремлениями. У них есть великая американская мечта, которую я, в конце концов, начал называть «великой американской иллюзией». Это сведённая до примитивной формулировки схема жизни: постарайся заработать побольше денег и продвинуться по социальной лестнице, и этим будет оправдано твоё появление на свет. Других ценностей и целей почти нет. Конечно, там есть люди – личности! – с умом, талантом, а главное, «с душой», но даже они отличаются от нашей интеллигенции, что тоже было для меня сюрпризом.
В России я появился в июне 1998 года. Естественно, побаивался того, что увижу. Но страх прошёл через полтора дня моего пребывания здесь! Свобода – вот что меня потрясло, я почувствовал себя так, как нигде и никогда в жизни. Но это – эмоции. Конечно, появился я здесь не просто так: закончилась долгая эпопея с записью моих альбомов в Нью-Йорке, авторского и исполнительского, оба на русском языке. И всё это делалось уже с расчётом на издание в России, это было сознательное возвращение к русскому языку, искусству, культуре. Действительно, я когда-то уехал из одной страны, а вернулся в другую. Это не значит, что всё стало замечательно и прекрасно. Сейчас в России нормальная, без тоталитарного режима, жизнь, в которой полно всего, в том числе и плохого. Но иначе не бывает, природа человека несовершенна.
Те ценности, которые важны для меня, здесь, к счастью, пока сохранились. Надеюсь, Россия будет меньше, чем Европа, страдать от влияния американской масскультуры и, особенно, политкорректности и воинствующего феминизма. А чтобы лично хорошо себя ощущать где-то, совершенно не обязательно досконально разбираться в происходящем вокруг. Счастье – понятие субъективное. Россию я чувствую на уровне инстинктов, ведь я здесь родился. Главное, чтобы не вернулось то, от чего я уезжал.
О России и Америке у меня представление, как о двух полюсах европейской цивилизации. В России – избыточная духовность, в Америке – избыточный материализм. Но дух – корень всего сущего, а потому здесь сильнее опасность последствий всевозможных экспериментов: «коммунизм» и тому подобное.
Что же касается пьянства, то оно, вероятно, помогает душе обрести то, по чему она скучает всю свою земную жизнь. Может, поэтому русские пьют больше, чем многие другие народы. В Америке тоже пьют, но по-иному. Там этого стыдятся, там это может привести к самому страшному в жизни – потере работы. При жесточайшей конкуренции не дай Бог проявить какую-то слабость, прослыть пьяницей, например. Поэтому тихо пьют дома, но об этом никто не знает.
Ещё мне представляется, что Россия – полюс женственности, а Америка – мужественности. В Америке женщин просто как бы нет. Те существа женского пола, которых встречаешь на улице или в транспорте, словом «женщина» назвать даже как-то неудобно. Если в Нью-Йорке видишь нормальную женщину, то это, скорее всего, или эмигрантка, или туристка (не считая некоторых негритянок и латиноамериканок).
В стопроцентном мужчине, на мой взгляд, чего-то не хватает, это такой примитив, что ли. А чтобы заниматься художественным творчеством, нужно иметь в характере какие-то свойства, присущие женской природе. Поэтому, когда я вижу в России избыточную женственность (подразумевающую, кстати, тягу к духовности), мне кажется, что лучше уж эта избыточность, чем наоборот. Конечно, тут есть и свои очевидные недостатки – например, дефицит организованности, стремления к комфорту и накоплению собственности.
Но мне кажется, что легче, имея богатство духовное, «добрать» на материальном уровне, чем наоборот, и это была бы гораздо более осмысленная жизнь, чем бесконечная гонка материального потребления, ставшая самоцелью.
Бесспорно, русские музыканты - талантливые люди. Почему же русскую классику знают во всём мире, а рок-н-ролльщикам никак не удаётся пробиться на мировой уровень? Об этом рассуждает человек, уехавший в Америку ещё в советские времена и проживший там 12 лет, не оставив при этом занятий музыкой. Этот человек - Александр Царовцев
А.Ц.: Я начал заниматься рок-н-роллом 20 лет назад, когда совсем ещё юношей участвовал в создании группы «Яблоко», с которым мы записали пару альбомов в 80 – 81 годах. Потом появился Ленинградский рок-клуб, и я ушёл из «Яблока», поскольку там мы занимались фольклором, а я уже начал сочинять собственные песни и хотел их играть и петь. Так была создана группа «Пилигрим», с которой я и выступал в рок-клубе на первых рок-фестивалях и концертах. В начале 87-го меня наконец-то выпустили из Союза после нескольких лет «отказа».
З. Р.: Причины эмиграции какие-то были?
А. Ц.: Да по той же причине, по какой хотели уехать многие интеллигенты, занимавшиеся творчеством и хотевшие заниматься этим свободно, неподцензурно, без унижений, арестов КГБ и т. д. Плюс к тому, я всерьёз начал заниматься еврейскими песнями на древнееврейском языке. Мне это было интересно как музыканту и как еврею, но это создавало дополнительные трудности в моей жизни в Советском Союзе.
Меня не выпускали несколько лет, как и многих тогда – без всякой причины. В конце концов, в 87-м некоторых выпустили, в том числе и меня. Я уехал в Нью-Йорк, как и хотел, и прожил там около 12 лет.
З. Р.: И чем были заполнены эти годы?
А. Ц.: В двух словах, конечно, трудно сформулировать. Естественно, занимался музыкой, как и всю свою жизнь.
З. Р.: Насколько я знаю о судьбе уехавших туда Гаины, Варшавского, Жанны Агузаровой и других, им не очень-то удалось полноценно заниматься музыкой, как мечталось.
А. Ц.: Во-первых, они уехали позже меня и жили там недолго. Гаина вообще вскоре вернулся, по-моему. По-настоящему эмигрировать и жить там, работать, стать, в некотором смысле, американским музыкантом из рок-н-ролльщиков, мне кажется, не удалось никому, кроме меня и Юры Наумова. Это единственный человек, уехавший, может, через пару лет после меня и до сих пор продолжающий заниматься музыкой довольно серьёзно. Он выступает в нью-йоркских клубах со своими песнями на английском и русском языках. Больше я никого не знаю, кто бы продолжил музыкальную карьеру – из тех, кто занимался рок-н-роллом здесь ещё при советской власти.
З. Р.: Действительно ли в Америке существует некий языковой барьер, то есть славянский рок-н-ролл там не котируется?
А. Ц.: Это правда, поэтому я там занимался самой разной музыкой, далеко не только роком и не только по-русски, для самой разной публики.
З. Р.: Звездинский, Шуфутинский?..
А. Ц.: Нет, я никогда не увлекался коммерческой эстрадой – ни как слушатель, ни как музыкант. Это – развлекательная ресторанная фоновая музыка. Хотя для пропитания приходилось заниматься и чем-то подобным, но всё-таки я старался оставаться музыкантом и артистом и пытался выбирать такие жанры и места работы, чтобы мне самому это тоже было интересно.
Я имел дело с самыми разными жанрами. Например, я вдруг занялся русским романсом, что было совершенно неожиданно для меня самого, потому что это «совсем другая планета», другая эстетика, как мне раньше казалось. Вначале просто жизнь заставила попробовать делать то, что продаётся, а потом я увлёкся. Мне помогло, что я немного учился академическому вокалу в консерватории и могу петь так называемым «красивым» голосом. Я позанимался немного с другом-режиссёром, и довольно успешно стал выступать с этим репертуаром, причём публика была смешанная, не только эмигранты, но и американцы и приезжие из разных стран тоже.
З. Р.: И что, американцы нормально воспринимали?
А. Ц.: Они воспринимают всё, если это энергично и энергетично. Они воспринимают всё живое, непосредственное, на серьезном уровне мастерства. Главное, когда удаётся захватить их внимание и непосредственно воздействовать на их восприимчивую энергетику. Они, естественно, избалованы хорошим рок-н-роллом, джазом, блюзом и прочим. Они действительно привыкли к очень сильным образцам американской и английской музыки. Но, если удается их «достать», не обязательно в роке, хотя бы даже и в русском романсе, то они очень непосредственно реагируют.
З. Р.: Правда ли, что уровни наших рок-групп и американских не поддаются сравнению?
А. Ц.: Это очень деликатный вопрос. Я искренне люблю многих русских музыкантов, дружу или знаком со многими из них, и мне бы не хотелось никого обижать. Но, к сожалению, это объективная реальность.
На самом деле, русский рок-н-ролл так и не стал рок-н-роллом в англо- американском понятии этого слова. Здесь другие корни, здесь люди, в том числе музыканты, вырастают, воспитываясь с детства на другого рода бытовой музыкальной культуре, такой европейской городской песне-романсе. Это другая музыкальный, эмоционально-эстетический строй, другой мелодизм, ладово-гармоническое мышление, если говорить профессиональным языком, другое ритмическое начало, нет понятия «грува» – особой пульсации. Всего этого нет в европейском городском фольклоре. Совсем другие истоки у англо-кельтско-американской культуры, у их фолка и рок-н- ролла, уходящих корнями в архаическую народную музыку англичан, ирландцев, «язычество» африканцев. Всё это слилось в Америке в 20-м веке, и получился сначала блюз, потом джаз и всякие разновидности рок-н-ролла.
Просто они иначе не чувствуют музыку, для них это единственный способ слушания и исполнения. Зато они часто плохо знают европейскую культуру, поэтому русские музыканты прекрасно работают в разных жанрах камерной, симфонической, оперной музыки и конкурируют со всеми. А вот в «популярной», к сожалению, только отдельные талантливые музыканты каким-то образом могут прорваться и сравниться по уровню с американцами и англичанами, но это скорее исключение, подтверждающее правило.
З. Р.: Может, наши и не так сильны профессионально, но они берут зрителя своей душой, мне кажется.
А. Ц.: Конечно! Я люблю наших рок-н-ролльщиков, и поэтому мне за них немножко обидно. Приехав год назад в Россию и посмотрев и послушав всё на месте, я был несколько разочарован, поскольку думал, что после того, как открылся «железный занавес» и Россия перестала быть в изоляции, хлынула всевозможная мировая музыкальная информация, стали приезжать музыканты, начался нормальный обмен – наши очень быстро наверстают то, чего им недоставало. Но оказалось, что этот процесс идёт гораздо медленнее.
Конечно, разница есть между уровнем Ленинградского рок-клуба 15- летней давности и теперешними командами. Несомненно, есть сдвиг, но он гораздо меньше, чем я надеялся увидеть. Это для меня важно, поскольку всё-таки Россия остаётся для меня родной страной с родной культурой.
Я люблю этих людей, и музыканты здесь не менее талантливы, чем в Америке или Англии. Для меня есть только одно объяснение – они растут из других корней и не осознают этой принципиально другой корневой системы, пытаясь, в лучшем случае, копировать и подражать. Но вторичности в искусстве не бывает, если это действительно искусство, а не развлекательная коммерция, которая, кстати, тоже в России могла бы быть значительно качественнее. Я к поп-музыке достаточно равнодушен, но когда я слушал её в Америке, то, по крайней мере, мог в ней оценить настоящее мастерство. А здесь это просто попса!
З. Р.: Многие упрекают наши заслуженные команды в том, что они за эти 15 – 20 лет нисколько не изменились и продолжают играть ту же музыку, что и в молодости. Но ведь и среди молодых групп, практически, невозможно найти коллектив, создавший что-то своё, новое, а не тупо слизавший с западных образцов, пытаясь уйти от традиционного русского рока.
А. Ц.: И всё равно у них получается не так, как на Западе. Тут другое мышление, другие корни, повторюсь. Я думаю, что с таким талантом и восприимчивостью русского человека к разной музыке они могли бы добиться очень хороших результатов. К сожалению, не хватает профессионализма и привычки серьёзно работать, как в академическом искусстве, когда люди с детства занимаются классикой, балетом, живописью и т. д., привыкли вкалывать серьёзно, иначе этим невозможно заниматься.
В рок-н-ролле есть обманчивая простота. Кажется, что достаточно немного научиться играть на инструментах, иметь какой-то энтузиазм, некоторую музыкальность и придумывать какие-никакие тексты – кстати, в русском роке это самое сильное, что есть – а уметь петь вообще не обязательно… И это вместо того, чтобы действительно работать, как в классике, используя опыт англичан и американцев, и выходить на международный уровень – если не русским, то кому?
Обидно, тем более, что в русской народной музыке есть такие пласты, на которых я воспитывался ещё в «Яблоке», и мне это помогло сочинять «русский рок», который одновременно остаётся русским по интонации, а не только по текстам, и англо-американским по музыке. Мне кажется, что мне удаётся это органично сочетать, и не только мне. Например, это удавалось Цою, удаётся той же «Машине», «Воскресенью» или «ЧайФу», хотя у них есть небольшие недостатки в исполнительском мастерстве –всё в том же «груве»… К сожалению, в России до сих пор нет этого понятия. Музыканты – и молодые, и, особенно, те, кто постарше – привыкли играть имитацию. Как сказал Градский, они думают, что, если звучат «тяжёлые» барабаны, то это и есть рок-н-ролл. А вот если бы песни вышеперечисленных и некоторых других групп – хорошие песни – исполнять с «грувом», то это звучало бы иначе. Без «грува» нет рок-н-ролла! Это всё равно, что хромому танцевать балет. Мне, пожив в Нью-Йорке, очень трудно к этому привыкнуть, но, я думаю, со временем всё изменится в лучшую сторону, особенно, если будет какая-то конкуренция, какой-то стимул, подстёгивающий к завоеванию успеха на Западе. Я заметил две тенденции. Одна: «мы всё равно не сможем играть, как они». А что, они из другого теста? Или наоборот: «у нас русский рок-н-ролл, у нас своя дорога». Значит можно играть плохо, так получается? Я ни с тем, ни с другим не согласен. Надо играть своё, но хорошо, и можно достичь западного уровня мастерства. Просто над этим надо работать и учиться на лучших образцах, и тогда за 2 - 3 года можно стать конкурентноспособными и добиться конвертируемости своей музыкальной «валюты».
Вкупе со ставшей притчей во языцех утечкой мозгов сегодня отчетливо наблюдается и их приток – точнее, циркуляция. Хорошо работающие головы (руки, ноги и т.д.) все чаще возвращаются в Россию. Приятно видеть среди них и Александра Царовцева, одного из зачинателей питерского рок-клуба, групп «Яблоко» и «Пилигрим». Странно, однако, что возобновление его активной деятельности в России прошло почти незамеченным. Казалось бы, прекрасная тема для прессы. Да, видать, память у многих (не у всех!) девичья, короткая. Что там было двадцать лет назад? Стоило бы вспомнить, и если группы той поры сейчас уже «титаны русского рока», то неужели тот Царовцев, который угодил тогда на верхние строчки хит-парада, не может добиться того же, что и его ровесники, прославившиеся по всей стране?
Александр, пожалуй, попадает в меньшинство. Во-первых, он профессионал (в том смысле, в котором понималось это слово в те времена, сейчас почти древние: не просто профессионально играет и поет, но имеет музыкальное образование – скрипач, хоровой дирижер и вокалист). Во-вторых, стиль его трудно спутать с чьим-то другим, и это не бездумь, повторяемая четыре раза за четыре минуты, тут стоит присесть и прислушаться – скакать под такую музыку не получится (разве что, в редких случаях). В-третьих, далеко не все умеют отправиться за океан, записать там свои песни в сопровождении очень хороших музыкантов и вернуться – не из-за денег, скорее, из-за желания выразиться (не крепким словом, а по-своему).
Да и когда-то к отъезду из родного Питера Александра побудило явное стремление к возможности петь то, что хочешь, а не то, что хотят. Сегодняшние шестнадцатилетние смутно представляют время, когда текст любой песни должен был пройти строгую проверку «регламентирующими органами», а исполнение ее без их утверждения грозило всяческими неприятностями. У Саши проблем хватало, поскольку он стал петь по квартирам песни на иврите с текстами из псалмов, пророков, иудейского молитвенника. Это, мягко говоря, не поощрялось, расценивалось соответствующими ведомствами как пропаганда чуждых взглядов, независимо от содержания произведений. Весной 1987 года после нескольких лет «отказа» Саша Царовцев покинул СССР, успев перед этим, уже лишенный советского гражданства, стать победителем Первого Всесоюзного блюзового фестиваля в Риге...
Вне пределов Союза Царовцев, разумеется, и не думал оставлять свои занятия музыкой. И в Вене, и в Риме, ожидая оформления документов, он выступал. Приехав в Нью-Йорк, стал делать то, что считает главным для себя, и успешно.
Успешно – насколько? Многотысячной аудитории на стадионах русскоязычные музыканты в Штатах не собирают, да на это и не рассчитывают. Но концерты все же проходят, а чаще бывают выступления в клубах (не обязательно русских).Возможно, в отличии музыки Царовцева от произведений многих других музыкантов, переехавших в Штаты, и состоит причина его успеха за океаном. Большинство исполнителей, оказавшихся в Америке, представляют «брайтоновский» стиль – то, что Саша вежливо называет эстрадно-развлекательной, а я, извините, кабацкой музыкой. Царовцев придерживается традиций акустического рока – похоже, не только достойный выбор, но и выигрышная стратегия. Во всяком случае, в записи американских альбомов Саши участвовали не только музыканты, раньше работавшие в Питере и Москве, но и американцы, англичане, причем достаточно известные, аккомпанировавшие, например, Филу Коллинзу... Я уже не удивляюсь, что творчество Царовцева высоко оценили знаменитый польский композитор Кшиштоф Пендерецкий, ведущий обозреватель лондонской «Гардиан» Мартин Уокер, профессор Ленинградской консерватории Натан Перельман, известный автор и исполнитель «поющий рабби» Шломо Карлебах.
Пару лет назад Саша Царовцев появился в Питере – сначала ненадолго, а потом решил продолжить работу здесь, «пока это интересно». Бессмысленно оставаться в Штатах, если возможностей писать и исполнять то, к чему тянет, в России сейчас не меньше. Не надо думать, говорит он, что в Америке все прекрасно, а здесь все ужасно – в России теперь немало хорошего и интересного, особенно, в искусстве…
Саша сейчас работает в Петербурге со своей новой группой, точнее, с ее новым составом, потому что она носит имя прежней – «Пилигрим». В репертуаре и старое (чарт-топпер начала 80-х «Я иду по листопаду», сенсационная хард-роковая баллада «Не дай мне Бог сойти с ума» (текст А.С. Пушкина (!), на диске записана в совместном исполнении c несколькими российскими знаменитостями прошлых лет), и много нового.
Первые концерты «Пилигрима» уже прошли в нескоторых питерских клубах и залах. Постарайтесь не пропустить очередные выступления Саши Царовцева и группы «Пилигрим»!
Москва. 17 декабря в Театре оперетты с оглушительным успехом прошёл праздничный концерт «Ханука-2001».
Когда мы собирались на это мероприятие, то думали про себя: ну, будет концерт как концерт, как всегда, немножко недорепетированный, немножко скучный. Но как только мы подошли к зданию театра, то, прежде всего, осознали масштаб мероприятия: около входа толпилось не менее полсотни человек, и сразу несколько десятков сограждан осадили нас с заискивающе- настойчивым: «Лишнего билетика не будет?» «Точно?», - переспрашивали они и бросались на следующего счастливого обладателя права на свободный проход.
… Удивительно, до «мурашков по коже», звучали в зале театра хасидские песнопения ещё одного гостя из США «еврейского Рэя Чарльза» Александра Царовцева…
Зрители ещё долго не отпускали артистов со сцены. Когда концерт окончился, вокруг раздавалось: «Отлично!», «Здорово!», «Классно!». На лицах выходящих из зала сияли улыбки. Ханукальный концерт, праздник огней, зажёг огонь и в зрительских сердцах.
ПИЛИГРИМ – страница истории русского рока. Основана группа в 1983 году Сашей Царовцевым, который до этого участвовал в создании популярной группы ЯБЛОКО, был среди основателей питерского рок-клуба, благодаря которому прославились многие знаменитые в России и за ее пределами исполнители. Кстати, в отличие от многих тогдашних членов клуба, Саша получил изрядное музыкальное образование – скрипач, хоровой дирижер, вокалист.
В первых составах группы ПИЛИГРИМ участвовали такие известные музыканты, как Сергей Петров, Александр Титов (потом играл в «Аквариуме» и «Кино»), Андрей «Мурзик» Муратов (играл в «ДДТ»), Сергей «Сэм» Семенов («Россияне»), Юрий Еременко и другие.
В 1987 году Саша Царовцев эмигрировал в США, где продолжал интенсивную музыкальную деятельность. Он выступал во многих нью-йоркских клубах, причем не на Брайтон-Бич, где большинство аудитории – выходцы из Союза Нерушимого, а в Манхэттене, где публика самая разная как в национальном отношении, так и в отношении вкусов. Саша пел на русском, английском, иврите – все имело успех. За эти годы он получил американское гражданство, а нью-йоркская фирма Intermusic записала три его альбома, первый из которых был выпущен в продажу в Америке. И тут!
Пару лет назад Саша приехал в Петербург и снял клип «Я иду по листопаду», который демонстрировался на РТР, MTV, МузТВ, NBN, TNT, НТВ (это называется «крона обрела корни», или «корни обрели крону»?). В августе 2000 года Царовцев и получившая историческое название группа ПИЛИГРИМ в новом составе, куда вошли молодые талантливые музыканты, возобновили концертную деятельность. Проект сенсационный: выдающийся американский музыкант питерского происхождения прибыл к своим истокам и начинает стремительную раскрутку в обеих столицах! За последние месяцы Сашу неоднократно приглашали на радио и телевидение, а на нескольких радиостанциях Москвы и Питера звучат его песни. В проекте выпуск в России его альбома с группой ПИЛИГРИМ, по стилю и духу вполне соответствующей направлению, условно называемому «акустический рок», которое пользуется большим успехом как у молодежи, так и у более взрослой аудитории. Музыка мелодичная и красивая без слащавости, энергичная без назойливости и агрессивности, а в текстах много настоящей поэзии. Она органично соединяет особенности американской песенной рок-традиции и подлинного русского фольклора. Cool, ей-Богу!
– Когда Вы начали заниматься музыкой?
– Музыкой я начал заниматься в детстве. Как многие еврейские дети из интеллигентных семей, с 7 лет я учился в музыкальной школе играть на скрипке.
– Почему Вы решили выбрать именно музыкальную карьеру?
– Ну, это произошло не сразу. Вначале я очень колебался. Чем только я не увлекался, но, в конце концов, так произошло, что я поступил в училище Мусоргского по классу скрипки. В 16 лет я впервые услышал блюз и спиричуэлс. Меня это потрясло. Мне показалось, что я могу больше не сомневаться в том, чем я хочу заниматься в жизни. Я начал специально изучать английский язык. Стал пробовать петь американские песни и понял, что это моё. Классическая музыка мне тоже нравилась, но я не чувствовал, что могу в ней себя реализовать. Увлёкся истоками современной популярной музыки – афро-американским фольклором, понемногу знакомился и с другими музыкальными жанрами. Вскоре я встретился с Юрой Берендюковым, уже взрослым тогда питерским музыкантом, который пригласил меня в свой состав играть на скрипке и петь. Можно сказать, что я помог ему создать группу «Яблоко», нашёл Марину Капуро.
В те времена мы занимались фолк-роком. Мы исследовали русскую деревенскую аутентичную музыкальную традицию, и оказалось, что по своей природе она близка рок-музыке. Не так важно этническое происхождение музыкального источника: он может быть ирландским, афро-американским или древнееврейским, но сохранившиеся в нём архаические музыкальные пласты (которые, кстати, между собой могут быть в родственных связях) очень легко можно преобразовать в рок-музыку.
– Еврейскими песнями Вы начали заниматься еще в СССР. При каких обстоятельствах Вы изучали иврит? Кто был Вашими учителями?
– Я ненавидел тоталитарную систему. Это была совсем другая страна: каждодневное, чуть ли не ежесекундное ощущение постоянного унижения, ложь, насилие – хотелось бежать от всего этого. Евреи уезжали заграницу – в Израиль, Америку. Я хотел уехать именно в Америку, так как был сильно увлечён этой страной, её музыкой, культурой, английским языком.
Тогда многие уезжали, и я думал, что ещё два-три месяца, и я тоже буду на Западе, но меня не выпустили. Это было шоком. У меня не было никакой секретности: я даже не служил в армии, да и мои родители не были засекречены. Как потом выяснилось, в тот момент власти просто решили перекрыть саму возможность эмиграции, и я вдруг попал в так называемые «отказники»
Несмотря на то, что у нас сильно глушили зарубежные радиостанции, по «Голосу Америки» я услышал Шломо Карлебаха и узнал, что есть музыка, близкая мне по эстетике, и в то же время на еврейском языке. Я понял, что мне это будет интересно как музыканту и как еврею одновременно. Я чувствовал, что есть во мне что-то генетическое, что никогда не было реализовано потому, что я был лишён традиционного еврейского воспитания. Как можно петь на языке, которого совсем не знаешь? Мне нужно было хотя бы немного знать иврит.
Ещё до этого, чтобы петь американские песни, я специально начал учить английский язык и со временем очень хорошо освоил его. Когда я решил петь песни на иврите, я пошел изучать его в подпольном «ульпане» (кто-то из отказников рассказал мне о группе по изучению иврита на частной квартире). Занятия проходили в условиях строгой секретности, но время от времени ульпан всё равно разгоняли. Я учился у Лёвы Фурмана, довольно известного в Ленинграде учителя иврита (он потом, естественно, уехал в Израиль, и, кажется, позже переехал в Америку). Я прозанимался год и освоил иврит на начальной стадии. Узнал что-то о языке, приобрел базовый запас слов, освоил кое-какие правила. Особое внимание я уделял произношению, хотя на это никто особого внимания не обращал, но для певца, конечно же, оно очень важно. Так получилось, что, толком не изучив язык, я научился петь на иврите довольно складно и красиво. До сих пор, когда израильтяне слышат, как я пою на иврите, им кажется, что я хорошо его знаю. Но я вынужден их разочаровывать, когда выясняется, что я не могу на нём говорить.
– Читаете ли Вы на иврите?
– Читаю, правда, медленно.
– Пробовали ли Вы петь на идиш?
– Да, но мне это не очень близко, это другая музыкальная эстетика. Вот если бы в моей семье говорили на идиш, тогда, конечно, я был бы с ним знаком, и наверняка остались бы какие-то ностальгические воспоминания детства, связанные с языком. Но ничего этого не было. К хасидской же песне на древнееврейском языке я пришёл уже осознанно, как музыкант.
– Как Вы познакомились с Шломо Карлебахом?
– Когда я уже жил в Америке, я просто пришел к нему на концерт в Нью-Йорке и представился. Он очень тепло ко мне отнёсся. Несколько раз мы с ним общались, я пел для него, и у него даже была идея, чтобы мы выступали вместе, но этого, к сожалению, не получилось, а потом было уже поздно: он умер... Мне было очень горько узнать о его кончине.
– Вы прожили в Америке 12 лет. Теперь проводите больше времени в России?
– В Нью-Йорке я прожил достаточно долго, и в определённой степени он стал для меня родным городом. Но со временем меня начали разочаровывать некоторые важные стороны «американского образа жизни». С другой стороны, по мере того, как в России стали происходить кардинальные перемены, я начал интересоваться тем, что делается в «новой России». Наконец, пару лет назад я стал появляться сначала в родном Питере, а теперь и в Москве. То русское (не «советское»!), что изначально присуще этой уникальной культуре, духовной традиции, истории, ментальности, в конце концов, мне оказалось очень близким, гораздо ближе, чем я мог предполагать, когда жил в Советском Союзе. Ведь тогда это всё было завалено глыбами мертвящей идеологии, лжи, насилия, унижения. Для меня очень большое значение имеет язык. Стихи я сочиняю на русском языке. Дело даже не в том, что русский – родной. Это уникальный язык, совершенно неисчерпаемый по своим возможностям. Английский всё же не такой. Может быть, он хорош для прозы, публицистики, но он не так богат поэтически. И вот я вдруг оценил, что владею таким глубоким и тонким языком, как русский. Так зачем этим бросаться? Когда я уезжал из Советского Союза, я думал: забуду эту страну, как страшный сон, вместе с языком. Но это были эмоции, вызванные болью, обидой и чувством протеста. Теперь я с большим удовольствием существую в русскоязычной культурной среде, и она мне во многом ближе американской, за исключением музыки. Всё же музыку я больше ценю американскую…
– Пробовали ли Вы писать на английском языке?
– Я пробовал переводить тексты своих песен на английский, но в них что-то пропадало. Ещё будучи в Нью-Йорке я стал возвращаться к русской песне. Вдруг подумал: почему я должен ограничивать себя, зачем я буду мучиться и обеднять свои тексты, если их можно исполнять и записывать на родном языке? Это и послужило толчком к тому, чтобы записать русскоязычный альбом, который я и привез сюда, но пока ещё не выпустил. А в Питере я собрал группу и вернул ей старое название ещё времён ленинградского рок-клуба – «Пилигрим».
– Не было ли у Вас тоски по родине, или некогда было скучать?
– Ну, как может быть скучно в Нью-Йорке, ведь это столица мира! Там есть всё, весь мир в миниатюре, все расы, нации, все языки!.. Жёсткий и жестокий мир, «город великий и ужасный», как писал Лимонов. Если ты сумеешь выжить в Нью-Йорке, то уже почти ничего в этой жизни не страшно. Приехал я туда один, никто мне не помогал, и это была колоссальная закалка на всю жизнь.
– Есть ли разница между российской и американской публикой? Где Вам нравится выступать больше всего?
– Где бы я ни выступал, меня везде хорошо принимают. Американская публика открытая, эмоциональная, непредвзятая. Что касается каких-то стилистических тонкостей и глубин восприятия, то в России, в общем, реакция более адекватная. Пульсация же, которая присутствует в роке, джазе, этнической музыке – так называемый «грув» – наоборот, важнее для американской аудитории. Здесь, в России, люди не воспитаны в этой традиции, но тут тоже очень открытая, эмоциональная и благодарная публика. Так что, люблю и тех, и других.
– А Вы не пробовали петь в стиле «кантри», ведь он так популярен в Америке, ничуть не меньше, чем рок?
– Пробовал. Но тут нужно разобраться в терминах. То, что в России называется кантри, я бы назвал фолком или блюграсс. В Америке, когда говорят «кантри», то имеют в виду развлекательную деревенскую эстраду (хотя она там очень качественная), в России такой жанр отнесли бы к попсе. Мне больше по душе музыка более страстная, выражающая более глубокие чувства.
– Как случилось, что британская газета «Guardian» назвала Вас «еврейским Рэем Чарльзом»?
– Ещё до отъезда из Советского Союза я подружился с некоторыми западными журналистами, которые работали в Москве. Тогда я жил в Ленинграде, но иногда приезжал в Москву, и они устраивали мои концерты у себя дома. Одним из моих горячих поклонников был известный английский журналист Мартин Уокер, который возглавлял московское бюро газеты «Guardian». Он написал это, имея в виду то, что Рэй Чарльз олицетворяет музыку соул, что близко моей «горячей» импровизационной манере пения.
– Какая музыка Вам нравится?
– Я слушаю самую разную музыку, в основном, американскую и английскую. Как и большинству музыкантов, мне нравятся те стили, в которых сам сочиняю и пою. Ведь с чего обычно всё начинается? Какая-то музыка произвела сильное впечатление, и хочется самому сделать что-то похожее.
– Не хотели бы Вы попробовать себя в каких-нибудь других музыкальных жанрах?
– Разобраться бы с жанрами, в которых я работаю всю жизнь! Мне не интересно ограничиваться чем-то одним, найдя для себя некую нишу. Мне это всегда было скучно. За 20 лет активной работы в музыке я занимался очень многим и до сих пор ничего не отбросил. Подчас на моих концертах я исполняю музыку в широчайшем диапазоне от блюза и рока до хасидской песни и русского романса.
– Чем бы Вы еще могли заниматься, если бы не стали музыкантом?
– В детстве и юности я долго выбирал. Увлекался живописью, математикой, шахматами, меня всегда интересовала история.
– Как часто Вы выступаете? Где проходят Ваши концерты?
– В Москве я выступаю пока редко, но надеюсь, что постепенно это будет происходить чаще. Поступают предложения об участии в радио- и телепередачах.
- Есть ли у Вас собственные альбомы, диски?
- Конечно. Первый альбом (на трёх языках) вышел ещё лет десять назад в Америке. Два русскоязычных альбома я записал в Нью-Йорке перед приездом в Россию. Сейчас ведутся переговоры с издающими компаниями об их выпуске. Один – рок-н-рольный, авторский, а другой – исполнительский – решён в своеобразном жанре «эмигрантской песни». Ну, а сейчас я готовлю альбом хасидских напевов на древнееврейском языке в этно-роковом ключе.
...Мягким вечером восемнадцатого числа весеннего месяца Ияра, когда московские жители уже расслабились в предвкушении долгих майских выходных, на пути музыкального паломничества питерской группы «Пилигрим» возник старинный особняк на Большой Никитской, где и состоялся концерт.
На афише при входе была помещена черно-белая фотография Александра Царовцева, прогуливающегося по классическому питерскому двору с огромным черным ящиком в руках. Позже на вопрос о назначении этого ящика Саша ответил как-то неопределенно, мол, фотограф подсунул. Но у автора есть и своя версия, даже две. Во-первых, этот ящик мог сохраниться у Царовцева после того, как в конце 80-х гг. распался ранний «Пилигрим», точно так же, как остаются черные ящики после крушения самолетов, а по «расшифрованным записям» и был воссоздан новый состав. А во-вторых, это мог быть аналог легендарного ящика Пандоры, на дне которого осталась одна Надежда - надежда, что люди узнают (или вспомнят) о «Пилигриме», подхватят его песни и запоют их на разных языках...
Наверное, для многих, пришедших на концерт, знакомство с творчеством музыкантов состоялось именно в тот день. А между тем, «Пилигрим» называют страницей истории русского рока. Создание группы датируется разными источниками приблизительно 1982-83 гг. Отцом-основателем «Пилигрима» является Александр Царовцев, который до этого участвовал в создании популярной группы «Яблоко». Его имя известно рок-старожилам по ранним годам питерского рок-клуба, среди основателей которого он также занимает почетное место. В общем, имя Александра Царовцева уже давно вписано в историю питерского рока большими буквами рядом с такими известными именами участников первых составов группы, как Александр Титов («Аквариум», «Кино»), Андрей Муратов («ДДТ»), Сергей Семенов («Россияне») и др.
В 1987 г. главный пилигрим - Саша Царовцев - один из всех оправдал название группы: уехал в эмиграцию, а можно и сказать, что отправился в паломничество «по святым местам». Для Царовцева как для музыканта таким местом была Америка, чья культура и, особенно, музыка были близки ему с юности. Его можно назвать одним из немногих уехавших из Советского Союза музыкантов, кто и в эмиграции продолжал серьезно заниматься рок-н-роллом. Сам Александр говорит по этому поводу следующее: «По-настоящему работать, стать в некотором смысле американским музыкантом, мне кажется, не удалось никому, кроме Юры Наумова и меня. Больше я никого не знаю, кто бы продолжил серьезную музыкальную карьеру - из тех, кто занимался рок-н-роллом здесь еще при советской власти». Проведя в эмиграции двенадцать лет, Царовцев вновь приехал в Россию. Помнится, некоторые СМИ даже писали о «возвращении легенды питерского рока»... Но сам музыкант свой приезд называет «творческой командировкой» и мостов не сжигает.
«Пилигрим» был восстановлен. В современный его состав вошли: Сергей Иванов (лидер-гитара), Владимир Фролов (бас), Слава Смоленцев (клавишные), Игорь Кравченко (ударные), Евгений Воронецкий (перкуссия), Дима Ришко (губная гармошка, скрипка, мандолина, гитара) и, конечно же, Александр Царовцев (вокал, гитара). Вместе они проработали уже год, и было любо-дорого послушать с каким драйвом, мастерством и самозабвением эти музыканты «говорили» со сцены на языке своих инструментов.
Стиль «Пилигрима» определяется довольно оригинально - хасидский этно-рок. Согласитесь, звучит интригующе и многообещающе, но мало где можно услышать такую музыку. Действительно, это музыкальное направление в отечественном шоу-бизнесе пока не развито, и «пилигримы», пожалуй, единственные, кто в нем работают. В репертуаре группы имеется несколько песен «поющего раввина» Шломо Карлебаха, исполняемых в лучших хасидских песенных традициях. Сам Шломо Карлебах по праву назвал Александра Царовцева своим преемником. Царовцева также называли «еврейским Рэем Чарльзом», что совершенно оправдано мощью, напором и глубиной его голоса.
Подобно тому, как география странствий пилигримов по свету очень широка, разнообразны жанровая и национально-культурная принадлежность песен в репертуаре «одноименной» группы. Музыкальные картины сменяют друг друга, создавая эффект путешествия по разным странам. На концерте были исполнены: традиционный американский спиричуэл, ямайский рэггей, ирландская народная песня, хасидская молитва, исполняемая «а капелла», положенные на музыку ветхозаветные тексты (и особенно берущая за душу «Шир а'ширим» - Песнь песней), знаменитое пушкинское «Не дай мне Бог сойти с ума», «Я иду по листопаду», ставшая шлягером еще в 80-е годы. Прозвучало еще много другого, старенького и новенького. Чем больше и разнообразнее репертуар, тем шире диапазон затрагиваемых душ и душевных струн... Какая-то мелодия зацепила одного, другая - следующего, и так постепенно весь зал оказался во власти «пилигримов». Но при этом чувствуется, что музыканты хотят сделать счастливыми тех, кто их слушает. И, кажется, у них это получается!
Музыка вообще обладает страшной силой, а музыка, исполняемая «пилигримами», вобравшая песенные традиции разных народов мира, приобретает почти шаманскую силу воздействия на слушателя - поведение некоторых зрителей в зале не оставляло в этом никаких сомнений. И, пожалуй, один из главных компонентов происходящего на сцене колдовства - это сильный, завораживающий голос Саши Царовцева. Умышленно или нечаянно, но «пилигримы» выпустили джина из бутылки, вместе с которым продолжают покорять пространство, время и новых слушателей. Но пока что «Пилигрим» знаменит меньше, чем того заслуживает. Его аудитория пребывает в ожидании выхода в свет новых дисков и живет от концерта до концерта. И хотя выступления происходят довольно регулярно, и живой концерт, конечно же, лучше, чем записЬ, хотелось бы, чтобы «новообращенные» почитатели имели возможность поставить дома на проигрыватель диск понравившейся группы. Нам не так уж часто удается послушать действительно стоящих «хасидских этно-роковых» вокалистов, а не тех, кто официально поет традиционные еврейские песни на большой эстраде.
…А в тот день пришедшим на концерт повезло: «пилигримы», может быть, и заново восходящие звезды, но исключительно стоящие близкого с ними знакомства.
Искусство Александра Царовцева мне представляется столь же необычным, как и его биография. Из Советского Союза он в свое время эмигрировал в Соединенные Штаты, трудно и настойчиво вживался в американскую жизнь, ища свое место в разнообразном американском песенном искусстве. Но последние годы он живет в Москве, где все чаще выступает с концертами, на радио и телевидении.
Александр Царовцев родился в Ленинграде, учился в музыкальном училище имени Мусоргского по классу скрипки, а затем в ленинградской Консерватории по классу вокала. Но играет он не только на скрипке, но и на гитаре. Его песенный репертуар необычайно широк – тут и задушевные песни Булата Окуджавы, которым он часто дает иную, нежели сам автор, интерпретацию, тут и американский рок, и религиозные песнопения хасидов, и собственные песни. Такое сочетание мне представляется крайне необычным, потому что барды редко включают в свой репертуар песни других авторов, а профессиональные исполнители, как правило, не пишут собственных песен.
Семен Резник: Скажите, Александр, как это у Вас сочетается?
Александр Царовцев: Дело в том, что у меня всю жизнь параллельно идет и сочинительство, и исполнительство. Хотя меня, если быть точным, нельзя назвать бардом, потому что бардами обычно называют тех, кто занимается авторской песней, то есть гитарной поэзией. А я все-таки в первую очередь музыкант и всю жизнь, так или иначе, связан был с рок- и фолк-музыкой... То есть, это достаточно далеко от авторской песни. Но, действительно, я люблю и сочинять, и исполнять, и не всегда это совпадает в одних и тех же песнях.
С.Р.: Скажите, ведь вы получили классическое музыкальное образование, вы учились классической музыке. А стали мастером современного рока, популярной музыки?
А.Ц.: Да, потому что как скрипач я понял, что это не совсем может раскрыть мои возможности. А когда я начал всерьез петь, а потом еще и сочинять – тут уже я почувствовал, что это мое. А вот как певец, когда я просто пою, мне недостаточно тех вокальных возможностей, что дают собственные песни. Там я больше раскрываюсь, как композитор и автор текстов. Поэтому я люблю петь обработки каких-нибудь, чаще народных, песен. Там я действительно, могу развернуться как вокалист.
С.Р.: Вы не просто уехали из России, вы долго этого добивались, вы были «в отказе» ряд лет. Сколько лет, кстати говоря?
А.Ц.: Около восьми лет.
С.Р.: Потом вы выехали. Вживались в жизнь Нью-Йорка – самый трудный, я думаю, город в мире для пришельца?
А.Ц.: Это правда. Даже для родившегося там он, наверное, очень трудный.
С.Р.: Даже для родившегося там он труден – так насыщена его культурная жизнь, столько туда стремится самых первоклассных артистов и музыкантов. Вы там сумели занять какое-то свое место. И вот после этого вы взяли и вернулись назад в Россию. Чем это объяснить?
А.Ц.: Я бы не назвал это «вернулся». Сейчас я живу здесь, потому что сейчас здесь мне интересно, и что-то происходит для меня важное. Но вы, что интересно, оговорились, вы сказали, что я выехал «из России», но я-то выехал из Советского Союза… Я сейчас живу в России. Это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Вот тогда я действительно хотел уехать, потому что в Советском Союзе мне было ужасно плохо жить – во многих отношениях. И поэтому я только и мечтал оттуда вырваться. А с другой стороны, я был очень увлечен музыкой именно американской, разными типами рок- и фолк-музыки. Все это было запрещено в тогдашнем Советском Союзе, и мне казалось, что именно в Америке я как музыкант буду в самой подходящей для меня среде. Тогда было все ясно. А потом уже, постепенно, я все больше стал возвращаться к русскоязычному песенному творчеству.
С.Р.: А вы ведь пели и по-английски?
А.Ц.: Да, конечно. Но моя связь с русской культурой никуда не исчезла. А с другой стороны, стало выясняться, что Советского Союза больше нет – есть совсем какая-то другая, неизвестная для меня страна под названием Россия.
С.Р.: Так что вы поехали заново открывать Россию?
А.Ц.: Да, абсолютно. И после 12 лет жизни в Нью-Йорке я совершено не понимал... То есть, я, конечно, что-то читал, что-то слышал, что тут что-то уже другое, но что именно, и как это мне может быть интересно как музыканту и человеку – я не представлял. А когда я здесь побывал четыре года назад в первый раз, вдруг я очень быстро почувствовал, что действительно это уже другая страна, и мне здесь очень интересно работать как музыканту. И человечески тоже много интересного для меня здесь происходит.
С.Р.: Значит, вы чувствуете себя вполне на своем месте, в своей среде?
А.Ц.: Да, видите ли, у меня, как у многих эмигрантов, которые в свое время прошли этот тяжелейший эмигрантский путь, другие немножко рефлексы выработались. И теперь нету такого стремления где-то осесть, с какими-то корнями обязательно, и сказать для себя раз и навсегда: все, с этого дня я живу здесь и буду жить здесь всегда. Сейчас я очень остро чувствую какую-то временность всей жизни вообще … И то, что все происходит сейчас, теперь, вот здесь. А что будет дальше я не загадываю. Поэтому я чувствую себя все-таки американским музыкантом, который сейчас занимается своим творчеством в Москве, потому что сейчас это у меня как-то идет хорошо…
4 января в субботу, в Хэсэде дал концерт ленинградско-нью-йоркско-московский исполнитель Александр Царовцев. К сожалению, он приехал без своего бэнда и пел один, под гитару. К тому же концерт выпал на страшные новогодние холода, и артист прямо после концерта отправился на вокзал – отогреваться в Москву. Однако все признали, что Александру удалось мощно выступить и без сопровождения группы. Чувствовалось, что музыканту было «тесно» в хэсэдовском зале, он бы не спасовал и на площадках покруче. Зато в Хэсэде – тёплый прием, искренняя радость слушателей.
Царовцев несёт в себе большой энергетический потенциал, этим вполне искупается некоторая пестрота его репертуара, где хасидские религиозные тексты чередуются с Окуджавой, Блоком и Мандельштамом. Он поет в самых разнообразных жанрах (спиричуэлз, бардовская песня, традиционное хасидское пение «a capella»); русские песни соседствуют у него с ивритскими, не поет Александр только на идиш.
Следует отметить, что гитара у Саши звучит очень профессионально, полностью &Laquo;покрывая» недостаток сопровождения. Он вполне зрелый музыкант, делающий оригинальные интересные аранжировки. Кстати, на концерте присутствовали люди, слышавшие Царовцева на старых, еще доперестроечных «квартирниках», и они подтвердили, что музыкант в профессиональном плане очень вырос. Это тем более вызывает уважение, что в Соединенных Штатах, где Александр жил долгие годы, многие музыканты не удерживаются в своей профессии. Царовцев не только удержался, но и попал в «первую десятку мира в своём жанре» (как пишет Мартин Уокер в «Гардиан»). Может быть, это потому, что Саша, как он признался, «хочет быть богатым и знаменитым»…
Между прочим, отчасти артист уже достиг знаменитости, и не только на западе, но и в России. Его концертная карьера в Москве (где Саша живет последний год) складывается достаточно успешно. Выступления были в ГЦКЗ «Россия», Колонном зале Дома Союзов, СКК «Измайлово», Московском театре Оперетты. Последний ханукальный концерт в “России” даже записало ТВЦ. Тем не менее, музыканта тянет в Питер, и он признается, что если будет записывать еврейский альбом, то только здесь. Ведь Ленинград-Петербург стал для музыканта Царовцева трамплином, с которого он совершил прыжок в большую музыкальную жизнь. Именно здесь в 1983 году он собрал группу «Пилигрим», привлекшую внимание публики на первых фестивалях рок-клуба. Там-то впервые и прозвучала песня «Я иду по листопаду», ставшая шлягером.
Такого жанра, как «хасидский рок», по признанию самого исполнителя, «вообще не существует». Следует заметить, что оригинальные песни Царовцева все написаны по-русски (он коренной питерец). Обработки же – в основном, на иврите, а также по-английски и по-русски. В Нью-Йорке у Саши записано два русскоязычных альбома – авторские песни и городской фольклор. А вот теперь, будучи в России, он намеревается записать полностью ивритский альбом. Словосочетание «хасидский рок» пришло в голову неожиданно – признается исполнитель, – просто потому, что очень сложно как-то обозначиться. Если говорить о «еврейской» музыке, то в голову сразу приходит идишистская клезмерская музыка, к которой Александр почти не имеет отношения. Если об «ивритской» музыке, то вспоминаешь израильскую эстраду. Что такое “древнееврейская” музыка – вообще никто не знает. А вот «хасидская» песня – «что-то уже ближе». Ведь существует, по словам Царовцева, совершенно определенная традиция хасидской песни, когда берутся куски из Танаха, из Сидура и исполняются «a capella», без сопровождения музыкальных инструментов, под хлопанье и топанье. Музыкант сравнивает эту традицию с негритянской музыкой (spirituals, gospels), где литургические тексты исполняются в сопровождении светской музыки. Несочетаемое сочетание: можно одновременно духовно «подыматься» и рок-н-ролльно колбаситься.
Один из немногих хасидов, бравших в руки музыкальный инструмент, известный в Штатах покойный «поющий раввин» Шломо Карлебах, называл Царовцева своим преемником. Рав Карлебах был талантливым самоучкой в музыке, и Александр как профи в этой области (училище Мусоргского и Ленинградская Консерватория) смог «развить тему». Рав Карлебах, в свою очередь, своим примером показал, как можно сочетать современные музыкальные интонации с традиционной культурой хасидизма. Конечно, трудно принять такой парадокс, как «хасидский рок». Но можно ведь вспомнить, что сам хасидизм является инновационным учением, « обновлением», « апгрейдом» традиции, и, по идее, вовсе не должен чуждаться таких инноваций, как рок или спиричуэлз.
Среди прочего Александр спел и песню Шолома Секунды «Дона-дона», правда, по-английски. Эта красивая песня имеет очень грустный сюжет. В ней поется об овечке, которую ведут на бойню, а она, тем не менее, радуется солнышку, зелёной травке и тому подобное. Сюжет всегда актуальный…
Года два назад брат попросил меня записать пару трэков на духовых для его ностальгического альбома советских песен «Звездопад». С одной из них пришлось изрядно помучиться. На многоканальный магнитофон Alessis ADAT уже были записаны дорожки всех инструментов, кроме голоса и флейты, казалось бы – всё должно было быть легко и просто: песня-то Булата Окуджавы – «Шла война к тому Берлину»! Однако «всё оказалось совсем напротив»... Запись была очень «неквадратной», то есть внутренне очень логичной, но в непривычном размере. Мне следовало сыграть проигрыш на флейте, представляя, где вступает голос. А вступал он по замыслу настолько небанально, что я сбивался и начинал нервничать. Постепенно я стал припоминать эту песню – неторопливый рассказ очевидца с попутными комментариями. Но я не мог вспомнить, откуда я эту песню знаю...
Игорь заметил, ее наверняка обрабатывал Царовцев, наверняка это его переменный размер. Да, я вспомнил о советской виниловой пластинке на 33 1/2 оборота ленинградской группы «Яблоко», которую Игорь слышал у меня дома лет двадцать назад. В «Яблоке» Царовцев пел, играл на скрипке и делал аранжировки.
Да. Действительно. А я и забыл уже об этой пластинке. Кто о ней, кроме Игоря помнит? А жаль... Я вспомнил, что с Царовцевым я разговаривал в Нью-Йорке по телефону во время первого фестиваля памяти Курёхина (SKIF) в 1997, но мы так и не встретились тогда.
С Сашей Царовцевым мы познакомились благодаря Валентине Гончаровой, скрипачке, учившейся в начале 80-х в Ленинграде и дружившей с поэтессой Кари Унксовой и её «свитой» – членом рок-клуба Андреем Изюмским и художником-концептуалистом Алексеем Соболевым (Алёша «Фашист»). Кари и Алёши уже нет в живых. Кари погибла при очень странных обстоятельствах в Ленинграде после получения разрешения на эмиграцию (её сбила машина у дверей собственного дома), Алёша погиб в автомобильной катастрофе где-то неподалёку от Вашингтона в поздне-перестроечные времена. Валентина Гончарова живет в Таллине, об Андрее Изюмском я давно уже ничего не слышал...
А может быть, с Сашей меня познакомила подруга Гончаровой – композитор и пианистка москвичка Светлана Голыбина? Я помню, что однажды, примерно, году в 83 - 84-м мы со Светланой были на подпольном квартирном концерте Царовцева в каком-то многоэтажном доме в спальном районе на окраине Москвы. Саша пел программу на древнееврейском. Тогда такое не поощрялось, потому концерт был нелегальным, на квартире. Мы были единственными неевреями в этом собрании, и на нас все косились. Но самый первый раз я услышал Царовцева вообще в каком-то стрёмном месте, похожем на чердак или чулан или на какую-то как бы мастерскую, развалюхе где-то на Пятницкой. Думаю сейчас, что это, вероятнее всего, была мастерская художника-абстракциониста Виктора Николаева, через которого я познакомился с Андреем Монастырским и многими другими интересными людьми. Отчетливо помню, что на этом подпольном квартирнике, где Царовцев пел американскую программу под гитару, русскую народную – a capella, постукивая иногда ладонями по перевернутому корпусу гитары, а затем еврейскую – на древнееврейском, как он это сам называет, мы были вместе с братом. Меня больше всего поразила русская часть. Это совсем не было похоже на русские песни XIX века, которые считаются народными и исполнялись Зыкиной и государственными хорами песни, свиста и пляски. Фольклорное движение, экспедиции тогда, в 1982 году, ещё не набрали той популярности, что сейчас. Такого просто негде было услышать. Это была намного более подпольная, эзотерическая музыка, чем Кейдж, Ксенакис или Штокхаузен. Саша пел казацкие песни (помню сейчас – «Корабль»), распевая слоги, ритмически варьируя, всё с такой энергетикой и таким несоветским драйвом, что я был просто в оцепенении. Русские песни и еврейские как-то обесценили в моём восприятии американские – Боба Дилана и др. Хотя рок тогда был, конечно, моднее, чем что-либо из вышеперечисленного. В середине восьмидесятых, когда начались «Поп-механики», ТРИ«О», моё сотрудничество с «ДК», Саша как-то выпал из моего поля зрения. Связь у нас всё время была односторонняя. Помню, как однажды в середине 80-х он позвонил мне на работу. Трубку взяла незамужняя инженерша средних лет, и, передав её мне, прошептала, закатив глаза: «Какой ГОЛОС!».
Сейчас я не помню уже, как я нашёл номер его телефона в Нью-Йорке (Саша уехал в США в 1987 г.), наверное, так же, как он нашёл мой в Москве после своего недавнего возвращения. Впервые я услышал его музыку и увидел его самого после почти 20-летнего перерыва в прошлом году в клубе «Ботаник». Там Саша выступал со своим ансамблем «Пилигрим». Там же я встретил знакомую молодую певицу и автора песен Таню Миронову, приехавшую в Москву из Краснодарского края, других знакомых, которых не видел много лет. Все эти встречи неслучайны, вокруг Царовцева постоянно происходит какой-то ненавязчивый сам собой разумеющийся круговорот встреч и пересечений, как удивительно встречаются и пересекаются в его музыке совершенно далёкие традиции: архаическая Россия, хасидские песнопения, американские рок-н-ролл, блюз, спиричуэлс, фолк...
Недавно он позвонил мне и сообщил, что закончил запись двух альбомов — еврейского («Звезда Соломона») и русского, и хотел бы услышать моё мнение о них до их издания. Что-то вызывает его сомнения (аранжировка, концепция исполнения песен)... Мы договорились встретиться в «Салоне всех муз Анны Коротковой», где происходило представление новой книжки стихов Владимира Климова. Там Сашу впервые после возвращения из США увидела Светлана Голыбина (мы с ней вместе импровизировали — раздолбанное пианино культурного центра «Красные ворота», такие культурные центры раньше назывались красными уголками при ЖЭК’ах, плюс баритон-саксофон), но мне показалась очень характерной другая встреча. К Царовцеву подошла поэтесса Наталья Сафронова и поблагодарила за музыку, она была на его концерте в Еврейском культурном центре на Никитской (при содействии которого планируется издавать диски). Спросила, как называется его ансамбль.
– «Пилигрим», как и в начале 80-х.
Оказалось, что она помнит этот коллектив в списке подлежащих изъятию из репертуара дискотек, радиостанций и т. п. согласно циркуляру, спущенному на Дагестанское телевидение, где она работала с 1985 по 1995, то ли из ЦК ВЛКСМ, то ли из других органов. Саша был изумлен:
– Группа была залитована, член Ленинградского рок-клуба!
Это на территории Ленинграда, где КГБ осуществляло эксперимент, группа была залитована, а на остальной территории СССР действовали другие циркуляры, впоследствии опубликованные в «Контркультуре» и др. изданиях. Вот такое эхо недавно закатившейся эпохи.
Музыкальным продюсером и аранжировщиком альбома является композитор и инструменталист Александр Маноцков, ученик Гайворонского и Юсфина. Записи сделаны на студии «ДДТ» (Санкт-Петербург, 2003 г., звукорежиссёры Алексей Агеев и Лаврентий Мганга), постпродакшн, сведение и мастеринг – на студии Дениса Служивцева (Москва, 2004 г.), а сам Царовцев выступил в роли продюсера и автора музыкальной концепции (идея проекта принадлежала Артуру Пилявину).
В альбоме 12 композиций. Слова почти всех песен из литургии, псалмов, пророков и Пятикнижия, музыка – пополам – народная и авторская.
Et dodim (слова из «Песни песней»): прифанкованный ритм в басу (иронично отсылает к «Tell me what's happening?» в духе J.C.Superstar, бас и перкуссия – Александр Маноцков), струнные напоминают об «Арабском вальсе» Абу-Халиля. Шенай – как ритуальный рожок, через стоп-тайм. Эти остановки перед вступлением духовых – очень выразительный приём. Всё время ожидаешь яркого виртуозного соло на духовых или струнных, но его нет – всё внимание отдано только голосу. Ничто от него не отвлекает. Голос остаётся самым важным, самым живым, рельефным в записи. Очевидно, это концепция альбома. Все остальные солирующие партии – краски, огранка.
Eretz: нарочитый фанк (гармоническая последовательность отдалённо намекает на что-то кримсоновское, арт-роковое), вокал явно тяготеет к чему-то экстатическому.
В Avinu malkenu появляются таинственные звуки восточного базара (или это караван-сарай?). Мне почему-то сразу пришёл на память иерусалимский базар на пути к Храму Гроба Господня. Шум разноязыкой толпы, звуки арабских дудочек (шенай Лаврентия Мганги).
Hine ma tov выдержана в духе старинной музыки – танец-шествие, неторопливое по ритму, но как бы слегка в стиле рэггей пританцовывающее в этом марше (баян Сергея Анашкина), павана – гальярда, флейта...
В Lemaan akhai – второй мелодии на 6/8 – появляется немного дудук! Он звучит очень неприглаженно, неровно в разных регистрах, поэтому особенно выразительно. В сопровождении этнических ударных баян звучит грустно, приглушённо.
B'Irushalaim (музыка Ш.Карлебаха – слова из литургии): первые же секвенции напоминают турецко-азербайджанский тесниф, избегающий мажорно-минорной оппозиции. Ударные играют на 8/8 босса-новы, нередко встречающийся на альбоме размер, кстати. Иступлённое, завораживающее пение-заклинание Царовцева останавливает теснифы-проигрыши (шенай). Вполне кельтские по характеру струнные (Рустик Позюмский – альт, Николай Бичан – виолончель).
Mezare Yisrael: в этой песне наконец-то становится слышно, что аранжировщик – ученик Гайворонского. Полифоническое вступление струнных, политональный план, нефункциональные смены гармоний, бас играет крупными интервалами – быстрыми ровными скачками, унисоны баяна и пастушьей флейты; отход от фолка наиболее явный за весь альбом. Партия баса в коде проводится унисонно голосом и поддерживающим все голоса баяном. Получается очень высокая степень связности, внутренней сцепленности. И в единственной из всех песен – переход на речитатив: видимо, это та самая излюбленная каббалистами молитва, о которой упоминал Саша.
В Hoshia et amekha шенай похож на русскую жалейку. Не часто встречающийся, но такой заводной размер на 7/8, причем эти 7/8 звучат совершенно естественно, не умозрительно.
Ve David (музыка А. Царовцева – слова народные) начинается красивым вступлением струнных под ударные в турецко-латинском духе, на 8/8. Вкусно и не слишком сложно... В конце – струнные в духе Бранденбургской сюиты Дэйва Брубека. Тонко, много уместных красок.
Sabenu: быстрая, наиболее похожа на собственные выступления Царовцева a capella, какими они мне помнятся ещё с середины 80-х. Заклинание настойчивое, как бы воинственный танец-хоровод, сопровождаемый хлопками в ладоши. Звучит табла, баян дублирует голос.
Peer ve khavod: под волынку (Светлана Кондесюк); струнные – в духе нэшвильского кантри, несложный генерал-бас танцев раннего возрождения, тамбур-мажор, в тембрах духовых иногда звучит что-то органное или валторновое. Немного дразнящий характер скрипок.
Ve haer einenu: 15 лет назад «лучший еврейский кларнет» Гиора Фейдман подарил мне свою кассету с этой мелодией. Так странно было услышать эту песню под рэггей баяна, под имитационный говорок шеная, иногда притворяющийся шофаром. Под уверенный, несложный – но на грани джазового – бас. Поймал себя на том, что хотелось бы подыграть, разнообразить, чуть поддать, но никто не соревнуется в разнообразии, гибкости и выразительности с голосом, который предельно разнообразен – от свинга до распева. Вообще, вокал Царовцева достоин самых высоких похвал, он очень недвусмысленно мужествен, что выгодно отличает его от подавляющего большинства современных певцов.
После прослушивания диска остаётся приподнятое настроение, примерно, как после слушания gospels. Очень много изобретательности в аранжировке и инструментовке, и просто восхитительное пение!
Будем ждать этот диск на «Мистерии звука». Самому Царовцеву хотелось бы, чтобы альбом был этно-роковым, ориентированным в сторону world music Питэра Гэйбриэла. Мне же кажется, что он больше соответствует движению в обратном направлении – возможно, навстречу world music – от старинной музыки в её аутентичном исполнении, с ударными, экспрессивным неакадемическим вокалом. Не эстрада, приправленная элементами фолка, а оригинальная, творческая музыка, повернувшаяся лицом к слушателю. Очень жаль, что Александр не смог посетить концерты ансамбля Ясмины Леви (Музыка сефардов) – мне кажется, он уловил бы сходные тенденции (в предполагаемой аннотации к альбому он как раз пишет о преодолении границ, навязанных историей и географией, о соединении каббалистической медитации с современной экстравертной музыкой).
В Интернете этот альбом охарактеризован странным для обывателя выражением «хасидский рок». «Хасидский» – еще понятно, «рок» – тоже что-то знакомое… Но всё вместе?
Первым это словосочетание придумал поющий раввин Шломо Карлебах. Он же считается учителем Александра Царовцева, основателя группы «Пилигрим». Фишка всего альбома в том, что на отрывки текстов Танаха накладывается современная музыкальная обработка, плюс – хасидская манера пения. И действительно, многим эти мелодии могут показаться знакомыми, особенно тем, кто часто встречает Шаббат.
Альбом начинается протяжно-напряжённой «Et dodim». Мы оказываемся под палящим солнцем среди моря песка. В низковатый монотонный голос Царовцева попеременно вплетаются то скрипки, то разные восточные дудки, обозначенные на конверте альбома как бансури и шенай. На все это наложен современный электронный бит.
Дальше «Пилигрим» уводит нас из бескрайних пустынь в современный мир. Вторая композиция, «Eretz», приправленная фанковым басом в стиле Red Hot Chili Peppers, сначала вводит в заблуждение, но ближневосточные гармонии возвращают нас обратно в пустыню. И так мы движемся по этой самой пустыне, время от времени (от песни к песни) забредая то в Палестину, то в Армению (благодаря армянскому дудуку), нарушая все преграды. К середине альбома, как мираж, в песнях появляются европейские нотки: в структуру песен сначала робко, потом всё смелее вплетаются европейские инструменты, вступление в композициях начинает сильно напоминать ранних Apocalyptica. А «Peer ve khavod» – просто кельтский гимн, с волынками, скрипками и т.д. Мы вдыхаем чистый прохладный воздух, отряхиваем песок с одежды. Заканчивается сорокаминутное путешествие где-то на юге России, в приморском кабачке: весёлой песней «Ve haer eineinu» – с раскатистым баяном и разухабистым ритмом...
Александр Царовцев и группа «Пилигрим» исполняют этно-рок на древнееврейском языке. Еврейские народные мелодии очень естественно ложатся на изысканные фанк-ритмы баса и сложные «прогрессивные» размеры, а в них самих с удивлением замечаешь интонации, близкие русскому року и даже нашей бардовской песне (что на самом деле совсем и не удивительно). Впрочем, проект вообще получился панкультурным: чарующие вокальные темы, в которых заключена вся мудрость, скорбь и красота еврейского народа, перекликаются с щемящими соло армянского дудука, жгучими мотивами «арабских» струнных и даже... волынкой и баяном... Царовцев исполняет материал внешне довольно сдержанно, сосредоточенно, да оно и понятно: ведь мы имеем дело с духовно-мистической традицией. С другой стороны, обработки делались не музыкантами группы, а профессиональным аранжировщиком, что и наложило отпечаток некоторой отстранённости, в данном случае вполне уместный. А вообще предыстория проекта такова: академический вокалист и, одновременно, рокер Царовцев заинтересовался музыкой своего народа, изучил иврит и хасидскую песенную традицию (всё это еще в дремучие советские времена), затем уехал в Нью-Йорк, где совершенствовался музыкально и духовно (в частности, изучал Каббалу), а спустя 12 лет вернулся в Россию. Здесь известный продюсер Артур Пилявин предложил Царовцеву записать альбом, но воплотить замысел в жизнь, увы, не успел... То, что получилось – ещё один вполне удачный опыт донесения богатейшей древней традиции до широкой аудитории, которая, быть может, и не прочтёт спрятанные в звуковой ткани знаки Каббалы, но обязательно найдет в музыке своё собственное сокровенное знание.
Феноменально.
Нет, правда. Этот диск во много раз увеличивает тот стыд, который каждый нормальный россиянин испытывает за черносотенцев. Для Звезды Соломона (Маген Шломо) Александр Царовцев взял песнопения хасидов – попросту напел куски из иудейских молитв и Ветхого Завета на древнееврейском. Его молодой коллега Александр Маноцков обработал старинные еврейские народные мелодии под современный рок. И вышло феноменально.
Если бы не электронный бит, эта музыка могла бы звучать на улицах Иерусалима или пражского гетто – не ночью, когда искушённые в тайнах Торы раввины создают големов и заклинают демонов, а днём, когда улицы полны народа, торопящегося по разным своим надобностям. Это даже не совсем еврейская музыка; Царовцев и Маноцков вышли за строгие этнические рамки, как то обычно и бывает с современными этно-коллективами. Звезда Соломона – пойманное на записи плавное дыхание Ближнего Востока, то деловито спешащего куда-то (B´Irushalaim) то неторопливого от зноя (Hine ma tov), то насторожённо-напряжённого (Et dodim), то меланхоличного (Lemaan akhai). Тысячи лет соседствуя с Востоком, мы так и не разобрались толком в этой «вещи в себе» – и вот благодаря компьютерным ударным и флейте, вступающей в дуэль со скрипкой, краешек завесы над древней культурой приподнялся.
Гармонично сочетать традиционную и современную музыку – непростое искусство. Один из основных критериев – как сочетаются современные и этнические элементы. У Царовцева & Маноцкова это сделано бесшовно. Если специально вслушиваться, можно проследить: это – современный бас, а это –явно аутентичная скрипка. Однако в песнях всё звучит настолько слаженно, что вслушиваться потянет только въедливого рецензента. Второй из основных критериев нео-этники – качество современного элемента. За традиционную часть можно не волноваться, а вот то новое, что привносится в музыку, должно быть не хуже оригинала, иначе будет просто стыдно. И здесь тоже работа, проделанная Сашей Маноцковым, выше всяких похвал. Партии ударных, баса, нечастых синтезаторов (Peer ve khavod) просты и мудро лаконичны, что свидетельствует об истинном таланте автора. Наконец, без ошибок осуществлён и подбор материала: запись достаточно динамична, здесь нашлось место и быстрым, почти поп-роковым мелодиям (Ve haer eineinu), и полностью аутентичным размеренным песнопениям (Lemaan akhai). Композиции организованы связно, и можно слушать как отдельные песни, так и весь диск целиком – от начала до конца. А потом ещё раз...
Феноменально.
Судьба Александра Царовцева удивительна и, в то же время, почти типична для «еврейского артиста», начавшего свой творческий путь в доперестроечном Союзе. Напомним, что всё, связанное с культурой этого древнего народа, в нашей многонациональной стране было фактически запрещено. Но интерес к наследию предков оказался сильнее: скрипач, академический вокалист и (при этом) блюзмен Царовцев изучал иврит и хасидскую песенную традицию, выступал по квартирам со своими обработками еврейских мелодий, увлекся иудаизмом, эзотерическими учениями. Эмигрировав в Штаты, Александр смог свободно творить, совершенствоваться музыкально и духовно. А спустя 12 лет он вернулся в Россию, чтобы записать альбом с российскими музыкантами. «Время любви; невеста, приди в мой сад! Расцвёл виноград, бутоны распустились на ветвях граната...» - строки из «Песни песней» царя Соломона завораживают; чарующая мелодия, в которой заключена вся мудрость, скорбь и красота еврейского народа, прекрасно ложится на басовые фанк-грувы и сложные «прогрессивные» размеры. Сейчас Александр Царовцев и его группа «Пилигрим» планируют начать активную концертную деятельность в России.
Пение Царовцева потрясает выразительностью, внутренней силой и гармоничностью и заслуживает того, чтобы ему внимали и радовались, а не обсуждали.
Ведущий: Здравствуйте, дорогие слушатели! 6 октября в Москве в культурном Центре «Дом» состоялся концерт Александра Царовцева и группы «Пилигрим». О том, каков состав коллектива на сегодняшний день, рассказал Александр Царовцев.
Александр Царовцев: Коллектив в новом составе существует с июня этого года. Его название – «Пилигрим» – всегда было таким, начиная со времён Ленинградского рок-клуба, то есть с середины 80-х годов. Затем я 12 лет жил в Нью-Йорке, а это название, надеюсь, по праву сохранялось за мной, ведь в своё время именно я его придумал. Когда я снова начал жить в Санкт-Петербурге, то нашёл новых музыкантов и вернул старое название. Мы с группой стали выступать в Питере и выезжать в Москву на концерты. После переезда в Москву я несколько раз собирал местные составы под тем же названием. Группа, с которой я сейчас выступаю, довольно большая. Кроме традиционных барабанов, бас-гитары и перкуссии, как это часто бывает в этнической музыке, у нас имеется не совсем обычное сочетание инструментов – баян, альт (большая скрипка, для тех, кто не знает), различные этнические флейты и даже волынка. Я, естественно, пою (а некоторые музыканты мне подпевают) и возглавляю этот коллектив, то есть здесь главенствует моя музыкальная концепция, если можно так выразиться.
В.: «Et dodim» («Время любви»). Музыка – старинный восточный напев, слова – компиляция из фрагментов «Песни песней» царя Соломона.
В.: Александр! Сегодняшний концерт был специально подготовлен?
А.Ц.: В основе нашей программы – альбом «Звезда Соломона», который был выпущен пару лет тому назад. Это была довольно серьёзная студийная работа. Кстати, она была проделана в Питере на студии Юрия Шевчука и группы «ДДТ». Мы записали его с питерскими музыкантами, а живым составом играем очень близко к тому, что было записано на альбоме. Плюс к этому мы добавляем ещё понемногу некоторые номера, которых не было на альбоме, и как-то развиваем эту тематику дальше.
В.: Новые песни имеют место быть в сегодняшнем концерте, Александр?
А.Ц.: Мы на месте не стоим. Из того, что нет в альбоме, будет три новых композиции. Одна из них уже записана, но пока ещё не вышла в свет. Это моя совершенно новая обработка известной песни «Хава Нагила», которая сильно отличается от того, что раньше придумывали другие музыканты. Узнаваемая и уже многим надоевшая тема звучит свежо и по-новому. Ещё две инструментальные пьесы, которые мы сегодня исполним, были созданы внутри коллектива на основе мелодий нашего исполнителя на духовых инструментах Володи Череповского. В общем, будет такая, своего рода, премьера.
В.: «Erets» («Земля»). Музыка – Элиягу Гамлиэль, слова – отрывок из Пятикнижия (Второзаконие).
В.: Музыканты тоже участвуют в создании песен, Александр?
А.Ц.: Да. Конечно, мы недавно в таком составе (с июня), причём летом у нас был перерыв, но все музыканты, естественно, квалифицированные. У всех хорошее музыкальное образование, в основном, консерваторское, к тому же, наш баянист, например – лауреат Международных конкурсов, а басит – лауреат Всероссийского конкурса… И все они постепенно подключаются к коллективному творчеству.
В.: Каким было предыдущее музыкальное направление вашей группы, Александр?
А.Ц.: Когда-то, в давнюю пору (как я уже сказал, в 80-е годы в Ленинградском рок-клубе), когда было такое же название группы – «Пилигрим», я исполнял только свои собственные песни на русском языке, потому что на иврите петь было нельзя. Тогда я, конечно же, пробовал это делать, но меня не пускали на сцену и даже, к сожалению, всячески преследовали за это. Мои русскоязычные песни остаются, и скоро, я надеюсь, будет выпущен альбом, который был записан в Нью-Йорке несколько лет тому назад. Последние два года я сосредоточился на этнической составляющей моих музыкальных интересов, а именно – связанной с древнееврейским языком и, наконец-то, смог посвятить этому большую часть времени. Могу сказать, что получается, как минимум, непохоже ни на что, делающееся в этой области. Ведь в России кроме меня этим жанром вообще никто не занимается, да и в мире ничего аналогичного что-то не слышно. Может быть, позже мы будем добавлять в наш репертуар песни на других языках.
В.: «Avinu Malkenu» («Отец наш, Владыка наш»). Музыка – традиционный напев, слова – отрывок из праздничной молитвы.
В.: Итак, дорогие слушатели, наша передача подошла к концу. Всего вам самого хорошего, и до новых встреч в передаче «Музыка для Вас».
В.: Здравствуйте, дорогие слушатели! Мы продолжаем знакомить Вас с творчеством Александра Царовцева и группы «Пилигрим». О том, какие темы освящаются в песнях, рассказывает Александр Царовцев.
А.Ц.: Мелодии есть и народные, и авторские, и старинные, и современные. Тексты все древние, а происхождение музыкального материала разное, но объединяет его, во-первых, изначальный отбор и моя общая концепция, а во-вторых, аранжировка, которая была сочинена моим земляком Александром Маноцковым. Он сделал все инструментовки в едином музыкальном ключе, поэтому результат получился довольно цельным. При этом были использованы разные музыкальные приёмы и инструменты, что, как мне кажется, добавило разнообразия.
В.: «Hine ma tov» («Вот как хорошо»). Музыка –народная, слова – отрывок из 133 псалма царя Давида.
В.: Александр! Тексты для песен вы находите в архивах?
А.Ц.: Нет, просто существует хасидская песенная традиция. Что подразумевается под этой традицией, вы меня спросите? Это когда берутся несколько строчек из древних текстов, в основном, из псалмов Давида, из Пятикнижия и из иудейского молитвенника, а затем придумывается мелодия. Надо сказать, что это не только не запрещается, а наоборот, приветствуется. Сами же тексты, можно сказать, мистические, магические и загадочные. В них закодированы глубочайшие истины. Конечно, просто прочтя перевод, невозможно понять всей глубины содержания, но можно, как мне кажется, эмоционально подключиться и что-то почувствовать.
В.: «Lemaan akhai» («Ради моих братьев»). Музыка – Шломо Карлебах, слова – пророк Исайя.
В.: В текстах вы находили что-нибудь для себя, Александр?
А.Ц.: Я больше старался почувствовать через музыку. Хотя и текст тоже имеет своё звучание, потому что сам язык не просто древний. Я много лет интересуюсь Каббалой, и выяснилось, что в самом языке есть какие-то ключи для разгадки тайн мироздания. Через сочетание звуков можно что-то почувствовать, даже если ты не изучаешь тексты как учёный, а относишься к этому с открытым сердцем и стараешься что-то ощутить. И мне кажется, что всё это передаётся слушателям. Большинство из них, естественно, не знают иврита и слушают песни не для того, чтобы углубиться в смысл, а чтобы прочувствовать то особое настроение, которое, я надеюсь, возникает.
В.: Ваши концерты можно назвать мистическими, Александр?
А.Ц.: Кажется, действительно, мистика у нас присутствует, потому что люди, которые нас слушают, мне об этом часто говорят. Можно сказать, что на концерте создаётся какая-то особая атмосфера, и этим достигается моя главная цель. Хотя надо сказать, что все люди в разные моменты чувствуют себя немножко по-разному. Да это и понятно, просто звёзды по-разному сходятся. Кстати, астрологический аспект есть и в Каббале – в разные месяцы от разных созвездий зодиака исходят различные энергии, которые в чём-то помогают, а в чём-то мешают нам. Иногда мне удаётся приурочить своё выступление к какому-нибудь событию. Сегодня, например, начинается один из самых весёлых праздников иудейского календаря – «Суккот» («Шалаши»), и я надеюсь, что концерт получится радостным. По крайней мере, у меня такое настроение, и мне хочется, чтобы оно передалось через музыку слушателям. А прошлый концерт – 20 сентября – прошёл под эгидой фестиваля «Полиэтника». Я придумал концепцию, которая состояла в интерпретации фольклора собственно носителями музыкальных традиций, и пригласил группу «НЕТЕ». Ребята исполняли старинные русские песни, а мы – композиции на древнееврейские тексты.
В.: «B´Irushalaim» («В Иерусалиме»). Музыка – Шломо Карлебах, слова – пророк Исайя.
В.: Александр! Костюмы у вас традиционные или…?
А.Ц.: Дело в том, что кроме книг почти ничего древнееврейского, к сожалению, не сохранилось, в том числе, и костюмов. Самое раннее – это некоторые образцы музыки «клезмер» или старинные хасидские напевы XVIII - XIX веков. Но с древней музыкой, в образах которой мы пытаемся фантазировать и почувствовать, как она могла звучать 2-3 тысячи лет назад, это мало связано. Поэтому вместо того, чтобы реконструировать, то, что, практически, невосстановимо, мы, скорее, пытаемся создать архетипическую атмосферу. Так что этнографический подход тут, к сожалению, не применим. Можно сказать, что мне не повезло – я вынужден иметь дело с такой ситуацией, когда невозможно опереться на какую-то конкретную много веков не прерывавшуюся живую музыкальную традицию, и, в каком-то смысле, могу только позавидовать тем, кто это может сделать – собирателям русского фольклора, грузинского или, например, ирландского. Мне же остаётся фантазировать в жанрах современной World Music на основе воображаемых древних корней.
В.: «Mezare Yisrael» («Тот, Кто рассеял Израиль»). Музыка – народная, слова – пророк Иеремия.
В.: Дорогие слушатели, наша передача подошла к концу. Всего вам самого наилучшего, и до новых встреч в передаче «Клуб Тройка».